Прозвучал аргумент (не в мой адрес, а вообще) «А каково бы вам было, если бы художник станцевал на могиле вашей бабушки?». Это, знаете, даже сильнее, чем «Гитлер тоже был вегетарианцем».

*

Однажды мне довелось беседовать с Петром Павленским; мы говорили о нижегородском некрополисте Москвитине, который выкапывал мёртвых девочек, делал из них кукол и хранил у себя дома. Пётр в одном из интервью назвал Москвитина художником (правда, потом оговорился, что объявить человека художником заочно нельзя – надо чтобы он сам себя таким образом манифестировал), а мне объяснял, что действия Москвитина кажутся дикими только с точки зрения наших культурных кодов.

С этим легко согласиться – действительно, где-нибудь в районе экватора наверняка живёт племя, поступающее со своими мёртвыми так же, как поступал нижегородский некрополист. Но одно дело, когда с телом покойного обращаются в соответствии с его распоряжениями, а за неимением таковых – в соответствии с традицией того (со)общества, к которому покойный принадлежал (предполагается, что эту традицию он принимал по умолчанию). Другое – когда чужое тело используется для реализации [художественных] идей кем-то посторонним.

У меня нет ответа на вопрос, почему с мёртвыми телами надо обращаться уважительно. И почему вообще людям не всё равно, что будет происходить после них – в том числе и с их бренными оболочками. Я, например, выступаю за презумпцию согласия на посмертное донорство (то есть за право врачей «потрошить как поросят» тех, кто уже не может им возразить), но мне трудно принять работы художника Джоэла-Питера Уиткина, который фотографирует мёртвые тела, нередко делая из них инсталляции (НЕ ТОЛЬКО, но это самое известное о нём).

Они прекрасны. Уиткин с большой любовью и нежностью говорит о тех, кто служит ему материалом. Он очень аккуратно собирает, выстраивает кадры. Но у меня они вызывают этический протест, хотя проблема, если разобраться, лежит исключительно в символическом поле. Мне кажется, любые ритуальные манипуляции с мёртвым телом – это такие игры в бессмертие, и вмешательство художника – не молчаливого исполнителя, а человека с собственной претензией на место в вечности – сродни попытке это бессмертие «украсть». Это смешно, конечно, но я готова после смерти попасть в руки трансплантолога, а в руки художника попасть категорически не хочу.

С телами животных сложнее, потому что в обществе отсутствует консенсус по поводу того, кем или чем они являются – не с биологической точки зрения, а, скажем так, в социо-культурном измерении. Ценный мех? Братья наши меньшие? Просто братья? Неспособные на зло и потому гораздо более благородные существа, чем люди (все псы попадают в рай)? Бить собаку нельзя, а шубу носить можно? Или шубу тоже нельзя? А котлету есть? А делать гематоген? А проводить на животных испытания медицинских препаратов, которые могут спасти миллионы жизней?

Или вот чучела. Если это Зоологический музей – то это для науки. Если это чучело любимой собаки, умершей естественной смертью – то это личное дело её безутешного хозяина. А если чучело подвешено на крюках* в окружении разноцветных ленточек, то это уже как бы безумие, и такому не место, как пишут возмущённые зрители, в «священных залах Эрмитажа».

Между тем, в «священных залах» висят работы Франса Снейдерса, Пауля де Воса, Яна Фейта, для которых животные – это никакие не «братья», а пух, перо, мех и мясо, причём мясо вкусное и красивое. Всё это изображено в подробностях, притом это не отстранённый взгляд анатома, а восхищённый взгляд художника. Мёртвые животные с распоротыми чревами, из которых вываливается влажно поблескивающая требуха, лежат в маньеристских позах – кровь, кишки, распидорасило. В детстве мне всегда было страшно на них смотреть**, а Ян Фабр, уроженец Антверпена, на этих полотнах вырос. И, может быть, всё дело действительно в культурных различиях, а не в том, что современное искусство – это клиника, а современные художники все пидарасы.

Франс Снейдерс

 

089.jpg

Ян Фейт

 

* Крюки
Крюки извиваются, как змеи.
Крюки – это леденящий душу лязг металла, холодный свет люминесцентной лампы, белый кафель. Орудие пытки, уродливый инвентарь забойщика.
Крючковатые пальцы не созданы для ласки, игры на музыкальном инструменте или фокусов: ими можно разве что больно хватать. Крючковатые пальцы всегда «впиваются».
Крюки остры, как жала, но если жало может быть извлечено, тот крюк вероломно цепляется, тащит и рвёт.
Крюки нужны, чтобы выдернуть из привычной среды, лишить опоры.
В большинстве встретившихся мне возмущённых отзывах о выставке Яна Фабра особо указано, что художник не просто использовал чучела, а подвесил их на крюках.

090

Фото спектакля Яна Фабра «Власть театрального безумия»

** Говорят, из залов с работами Фабра дети выбегают в слезах. Могу их понять – я тоже выбегала в слезах из зала с фламандской живописью в Пушкинском музее.

 

091

Йозеф Бойс. Как объяснить картину мёртвому зайцу

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s